Наш дом стоял на самой окраине деревни. В метрах двухстах сразу же начинался лес. На краю леса находилась кузница, в которой работал папа. Естественно я пропадал в кузнице целыми днями. Что ещё мальчишке надо. Там было жутко интересно. Постоянно что-то ремонтировалось, шумело, грохотало, горел горн, из которого летели искры. И в центре этого волшебства был мой папа, самый сильный и умелый. Я как зачарованный мог, не отрываясь смотреть, как он стучит молотом по наковальне, периодически засовывая деталь в горн, вынимая её раскалённую добела, всю брызжущую искрами и опять стучит по ней. Для меня это действительно тогда, да и сейчас, пожалуй, казалось волшебством. На моих глазах бесформенный кусок металла превращался в какую-то конкретную вещь. Будь то нож, серп, ухват и куча других разных вещей. Приезжали трактористы, сваливали у кузницы какие-то горы ломаного железа и в одночасье эти горы, как по волшебству превращалось опять в исправные детали. С кузницей у меня связанно много разных смешных и грустных воспоминаний. Было много раз, как мужики, наверное, что бы посмеяться говорили мне, что бы я набрал в карманы гаек и нёс домой, что бы играть ими. Я от жуткой гордости, что мне дали разрешение, исправно набивал карманы своей вельветовой курточки, полинявшей от бесконечных маминых стирок, разными гайками, винтиками и быстрёхонько бежал домой, а из карманов куртки капало чёрное машинное масло. Прибегая домой, я все эти сокровища прятал под диваном и от этого на некрашеном полу, вымытым мамой при помощи дресвы, оставались черные полосы от мазута. Как это опять ни странно, родители меня за это не ругали.
Спустя много лет, когда родителей уже не стало, приезжая в деревню я приходил на то место, где раньше стояла кузница, и подолгу сидел там, вспоминая папу, маму и своё детство, для меня бывшее очень счастливым. Хотя возможно оно кому-то покажется каким-то разнесчастным.

Рос я очень любознательным мальчишкой. Всё мне было интересно, всему хотелось научиться. Бывали случаи, когда моя любознательность и неуёмный интерес, приводили к трагикомическим ситуациям. В один прекрасный момент, мной овладело сильное желание научиться плести венки из одуванчиков, что умела делать каждая девчонка. Венки у них получались яркими красивыми. Ну а кому же не нравиться красота? Лето. Жара. Родители на работе. Я вышел из дома и пошёл на усадьбу, где в великом изобилии росли одуванчики. Каждое дело я старался сделать как можно лучше. Вот и для венка я нарвал самых ярких и крупных одуванчиков. Немного помучался, а затем дело пошло. Венок получился ничуть не хуже, чем делали девчонки. Но мне этого было мало. Я вдобавок ко всему украсил его ромашками и колокольчиками. В итоге получилось что-то сказочное. Я прибежал домой и естественно занялся примеркой своего творения перед зеркалом. Налюбовавшись вволю, я что-то стал делать в доме, а венок решил пока не снимать. Чем я занимался конкретно и какое время я не помню, но вся суть в том, что я благополучно забыл, что на голове у меня одет венок. Я его попросту перестал чувствовать. И вот с этим чувством без чувства венка, я отправился на речку. Идти мне предстояло вдоль деревни, но так как все взрослые были на работе, меня никто не видел. И шёл себе хлопец и шёл и сам не догадывался, какой он красивый. Навстречу на велосипедах ехали две девчонки, которые остановились, как вкопанные, после чего раздался такой хохот, который на сто процентов можно назвать гомерическим. Девчонки визжали, давились от смеха и, тыча в мою сторону пальцем, еле-еле выговаривали слово венок. Я схватился руками за голову и тут до меня наконец-то дошло. Может кто-то и не поймёт, но для деревенского мальчишки, почти мужичка в свои десять лет, умеющего делать большинство мужской деревенской работы это был, пожалуй, самый настоящий позор. Меня охватило, такое чувство стыда, у меня горели не только уши и лицо, а всё тело. В тот момент я как никогда понял выражение: провалиться от стыда под землю. Я сорвал с головы венок, бросил на землю и стал его топтать ногами, а затем подгоняемый смехом девчонок и непреходящим чувством стыда бросился бежать домой. На речке с того момента я не появлялся наверное неделю. Но всё лето дома не посидишь. На речку я пришёл. Страшного особо ничего не произошло. Все немного похихикали и на этом, пожалуй, всё и закончилось. Правда, когда мы подросли, нет-нет да девчонки порой напоминал про тот случай, говоря при этом: Серёж, может веночки нам сплетёшь, они у тебя таки красивые получаются. После этих слов мы дружно смеялись от всей души.

Каждый из своего детства помнит самые яркие, необычные моменты. Не знаю, чем это объяснить, но мне почему-то больше всего запомнилось, как мама готовила бочки к засолке огурцов и капусты. Всё это происходило, как правило, ранним утром. Ещё перед этим событием мама посылала меня в лес, что бы я принёс от туда можжевельника.
Ранее осеннее утро. В кровати так тепло и уютно. Слышно как мама начинает растапливать русскую печь. Старается шуметь как можно тише, но полвицы в доме скрипят под её шагами, слышен стук поленьев, слышно как мама щепает лучину для растопки, и ты от этого то проваливаешься в забытье, то опять просыпаешься. От этого твоё нахождение в кровати становится в тысячу раз приятнее. И вот в очередной раз ты проваливаешься в сон и вдруг просыпаешься от сильного шипенья. Это мама бросает в бочки, в которые налита горячая вода и положены ветки можжевельника, раскалённые докрасна в печи камни. Она быстро накрывает их брезентом, чтобы пропарились, но оттуда вверх, к потолку устремляются клубы пара и по дому расплывается сильный, но очень приятный аромат можжевельника. Так повторяется несколько раз и в конечном итоге в доме все благоухает можжевельником, сквозь аромат которого пробивается запах распаренного дерева. А ты лежишь себе среди этих дивных запахов, сквозь сон слышишь треск дров в печи, негромкое бормотанье мамы и умираешь от счастья. Если я в то время и представлял себе рай, то он вот таким для меня и был, душистым, ароматным и среди этого аромата тихий голос мамы.
Мамы давно не стало, но в воспоминаниях о ней я чаще всего вспоминаю эти моменты. И даже сейчас я порой физически ощущаю запах можжевельника и слышу мамин голос.

Зима. Самая её середина. Кругом огромные сугробы, а уже целую неделю не переставая, идёт и идёт снег. Завалило всё кругом. В прямом смысле слова из дома не выйдешь. До нашей деревни дорогу расчищали, а вот до деревни, куда мама должна была носить почту, нет. Вот эту неделю мама почту и не носила, надеялась, что снег перестанет идти и возможно дорогу прочистят. Но деваться не куда надо идти. Я ей сначала предложил идти на лыжах, на что мама только грустно улыбнулась, вздохнула и стала собираться. Не умела она на лыжах, да и немолодая уже была. Взвалила тяжеленную сумку, почты много набралось за неделю и пошла. С крылечка я видел, как она утопала в сугробах. Так жалко её стало и обидно, что никто не чистит дорогу. И я решил, что сам её прочищу. Быстренько догнал маму, отобрал у неё сумку и пошёл впереди её, вернее побежал, причем, не поднимая ноги, а волоча их, что бы разбросать снег. Я отбегал от мамы метров на двадцать, затем бежал обратно к ней и так всю дорогу, разбрасывая снег по сторонам и утаптывая тропинку. До той деревни было чуть больше трех километров. Так что набегался я тогда изрядно. Выражение мокрый как мышь я тогда понял в буквальном смысле этого слова. По прошествии времени я часто это вспоминаю: заснеженное поле, снующий туда сюда мальчишка, с почтовой сумкой на боку, а сзади идёт немолодая женщина-моя мама и по её щекам, почему то текут слёзы.

Мы все родом из детства. Это целая страна с ежедневными удивительными открытиями. Тысячи вопросов и тысячи ответов на них. В то время нам казалось, что детство бесконечно, Мы торопили, подгоняли время, всё спешили стать взрослыми и мы ими стали. Родили, и воспитал своих детей. Но, наверное, со мной многие согласятся, что из тех тысяч вопросов из детства, ответы мы нашли не на все. Кто-то забыл о них, а кто-то ищет эти ответы всю свою жизнь и не находит.
Мой отец был гармонистом. Я этим страшно гордился. Ни одна свадьба, ни одни проводы в армию или какой-либо праздник без присутствия на них отца не обходились. Приходили, приглашали отца, ну и естественно маму. В доме начинались маленькие хлопоты. Мама гладила отцу рубашку и брюки, а я же весь был в предвкушении, когда родители вернуться домой и принесут мне какой-нибудь гостинец. В общем, всё было очень здорово. В остальные дни гармошка лежала под кроватью и отец её в руки не брал.
В один из летних дней мы все были дома. Мама что-то делала на кухне, я с книжкой сидел на диване. Тут в дом вошёл отец и сел на стул, стоявший у русской печки. Затем он вдруг достал из-под кровати гармошку и заиграл. Это надо было слышать. К тому времени я сам уже достаточно прилично умел на ней играть. Но это было что-то невообразимое. Я до сих пор удивляюсь, как из этого, вроде бы незатейливого инструмента, можно было извлечь такое количество звуков. Его толстые пальцы, больше привыкшие к кувалде кузнеца, двигались с такой удивительной лёгкостью, а мелодия просто завораживала. Но когда я увидел глаза отца, мне стало не по себе. Такими отцовские глаза я увидел впервые. Глубокие, просто бездонные, смотрящие в какую-то мне непонятную даль. Отец играл, мама перестала греметь посудой, а я весь в оцепенении и сбегающими по всему телу мурашками сидел и слушал. Позже я узнал, что это был полонез Огинского. Закончив играть, отец встал и вышел из дома. Что-то заставило меня выйти следом. Выйдя, я увидел отца идущего в сторону леса. Домой он вернулся под вечер, и дальше было всё как всегда.
Прошло много лет, отца не стало. И когда я слышу полонез Огинского, то передо мной встаёт маленький деревенский дом, у печки отец, играющий на гармошке и его глаза. И каждый раз я задаю себе вопрос, что тогда было? Что ты этим хотел сказать? Хотел чем-то поделиться или что-то давал понять мне? Что тебя тогда отец мучило???!!! Что ты хотел???!!!
Кто-то, прочитав, возможно усмехнётся и скажет: ну пришёл мужик и решил с устатку на гармошке сыграть. Что ж тут необычного? Нет, тысячу раз нет. Просто надо было его знать. Ни до этого, ни после подобного больше не повторялось.
Что ты хотел сказать отец???!!!